Рождественские ясли это традиция, связана со св. Франциском Ассизским, который первым такие ясли устроил. В Польше ясли стоят сейчас в каждом костёле. По-польски это называется szopka (шопка, иногда говорят „жлубек”). Но есть и другие шопки, небольшие, домашние. Обычно – бумажные. Они стоят у ёлки, но также дети ходили с ними к людям, пели колядки и получали за это кое-какие деньги (называлось это колендовать). В эпоху моего детства колендовали часто, сейчас ещё изредка появляются дети с шопками . Но как правило поют так фальшиво (и к тому врозь), что колядку с трудом дослушаешь до конца. А других уже и слушать не захочешь.

   Среди польских шопок издавна выделяются краковские шопки. С богатой архитектурой,  многоэтажные, с польскими мотивами. В Кракове организуют даже конкурсы – которая шопка красивее.

   Вот несколько краковских шопок. 
 

 Шопка «классика» краковской шопки Михала Эзенкера ( вторая пол. 19 в.)  

   

    

 

   



    Шопки у памятника Мицкевичу.


Шопка с надписью Santo subito

(выражающим желание скорейшего объявления Иоанна Павла II святым)

                            

После трёх концертов длиа скрипки, о которых писал здесь

http://jerzy-czech.livejournal.com/14457.html

я купил новый диск с музыкой Гражины Бацевич (Grażyna Bacewicz). Издала его английская компания Hyperion в связи со столетьем рождения (и сорокалетием смерти) композитора.

    

 

    Прошу обратить внимание на обложку, где репродуцировали афишу Теодора Аксентовича. Наверно, избрали её поэтому, что там изображена женщина и что автор – поляк, но стиль модерн совсем не  в духе неоклассического исскуства Гражины Бацевич. И вообще с её личностью у модерна ничего общего – нет. 

Хотел было написать и короткую заметку про композитора, стал искать сведений в сети. Оказалось, что всё это не так просто и что обойтись короткой заметкой мне не удастся.

Гражина Бацевич родилась в литовско-польской музыкальной семье. Отца её звали у нас Винценты Бацевич, хотя на самом деле он был Винцас Бацевичус (Vincas Bacevičius, 1875-1952), литовец, к тому – горячий литовский патриот. Таким людям царские власти запрещали учить на своей родине.

      

     Родители

Поэтому он переехал в Польское Королество, где стал учителем музыки. Там он женился на Марье Модлиньской, и там родились его дети – Кейстут, Витольд (Витаутас, Vytautas Bacevičius), Гражина и Ванда. Дома говорилось по-польски, но дети выучились и литовский, провожая лето у семьи в Литве. После И Мировой, когда независимы стали и Польша, и Литва, семья распалась. Винцас пробрался нелегально (Литва считала,  что она  находится в состоянии войны с Польшей) – как говорится у нас, „через зелёную границу” – в Литву. После окончания консерватории то же сделал и его сын Витаутас, мать же, старший сын, и дочери – остались жить в Польше, переселились в Варшаву.

          Витаутас и Ванда с отцом в Литве - 30-ые годы.

Интересно, что Гражина могла тоже „стать литовкой”. В 1924 году она поступила одновременно в варшавскую консерваторию и в Университет (философия). Как композитор она была ученицей Казимежа Сикорского, как скрипачка – Юзефа Яжембского; класса фортепиано не окончила. В 1932, после окончания консерватории (в университете Бацевич училась коротко), она с успехом выступила в Каунасе как солист. Поэтому надеялась, что получит стипендию литовского министерства и выедет учиться в Париж; отец много хлопотал об этом, но добрые люди доложили сразу, что ей стипендию давать не надо, так как она полька. Получив отказ, она сказала: „Хорошо, так я буду полькой”.

А возможно, она бы стала Бацевичуте.

     И всё-таки ей удалось поехать в Париж (помог Игнацы Падеревский), там в 1933-34 была ученицей Нади Буланже. (Nadia Boulanger была учительницей очень многих польских композиторов). Училась тоже скрипочной игре у Андре Туре и Карла Флеша.  

Оккупацию Гражине Бацевич вместе с мужем и дочкой Алиной удалось как-то пережить; даже чемодан с композициями уцелел в Варшавском Восстании (раннее творчество её ровесников-композиторов, как правило, пропало именно тогда!). С 1945 года она активно участвовала в музыкальной жизни Польши – как композитор, скрипачка, педагог и музыкальный деятель.         

          Гражина Бацевич после концерта в Бельгии (1951)

          

Гражина Бацевич в жюри Конкурса Чайковского (1962)

        Её брат, пианист Кейстут (1904-1969) долгие годы был ректором лодзинской консерватории. Сегодня консерватория переименована в Музыкальную академию имени брата и сестры Бацевич.

   
Лодзь. Музыкальная академия им. Г. и К. Бацевичей в бывшем "дворце" Познаньского       

  
     Исключением в семье была сестра Ванда (р.1914, живёт, насколько я знаю, до сих пор). Хотя тоже училась в консерватории, всю жизнь она занималась литературой, писала стихи и репортажи, занималась журналистикой, была сотрудником Польского Радио. Да и Гражина неплохо писала, оставила маленький том прозы „Особая примета”.  

            

               Ванда, Гражина и ее дочка Алина              

 Гражина с Алиной

                  

  Гражина Бацевич     



     Судьба их литовского брата сложилась иначе. Не скажешь, чтобы удачно. В Литве Витаутас был сторонником авангарда, председателем литовской секции Международного Общества Современной Музыки, автором „Электрической поемы” (Poéme électrique, 1934). В 1939 году, когда началась война, он побывал (с концертами) в Буэнос Аирес, но в отличие от своего тёзки Витольда Гомбровича, не остался там, а уехал в Нью Йорк. И там жил до самой смерти. На родине, которая тем временем досталась Советскому Союзу, Бацевичус стал ярким примером буржуазно-фашистского искусства т.е. „сумбура-вместо-музыки”.

Скоро оказалось, что и в США его музыка „не нужна народу”. То, какой она по мнению музыкальных деятелей и критиков должна быть, напоминало требования соцреализма – доступность массовому слушателю, следование местным традициям итд. Как пианисту тоже ему не везло – агенции и менеджеры им не заинтересовались, после концертов не было рецензий. Бацевичус жил, давая уроки музыки богатым людям. Сначала он боялся, что его вышлют в СССР, потом же долго не мог выезжать за границу. Только в 1960 г. он добился права постоянного проживания на американской территории (и только тогда он мог её покинуть на время!). Сидя в Штатах и пиша в стол, он терял связь с миром современной музыки. В центре которой находился, будучи гражданином маленькой Литвы. Америку он возненавидел, стал аутсайдером. Жил, строя фантастические планы. Очень часто переписывался с сестрой и братом. (Здесь отрывки по-английски и по-польски 

http://www.uni-leipzig.de/~musik/web/institut/agOst/docs/mittelost/hefte/JanSly2.pdf). 

Именно они подвергли резкой критике его „письменностоловые” произведения. Хотя не коммунистка, Гражина хвалила в письмах брату здешнюю обстановку. Объясняла, что она пишет по государственному заказу, но не массовые песни, а («одни») симфонии, сонаты и квартеты. Такие, какие всегда хотела писать. И за них ещё её награждают. Да, живущей в коммунистической, но относительно либеральной, Польше, Гражине, можно сказать, повезло. В эпоху соцреализма (В Польше – 1949-1955) её неоклассицизм, используюший народные мотивы, в принципе отвечал требованиям музыкальных идеологов. В конце 50-ых, когда все у нас стали писать по-авангардному, она заинтересовалась новыми течениями («Музыка для струнных, духовых и ударных», Pensieri Notturni).

В год её смерти я приехал в Познань, учиться в университете. Только тогда стал ходить в филармонию, но про Бацевич слышал уже раньше, её имя знали в Польше все интеллигентные люди. Потом её, казалось, стали как-то забывать. Ну, не то чтобы забыли, всегда говорили с уважением, но каким-то странным… Вот, мол, самая великая женщина-композитор в мире (интересно, кто занял почетное второе место?). Женщина-композитор… Звучит понемногу как женщина с бородой. Как будто ценность её музыки заключалась именно в женскости композитора. 

                              

         А брата её не совсем забыли. Музыка Витаутаса вернулась в Литву, кажется, в 80-тые. Кое-что записали на диск.

 

      Недавно (в октябре) и в Варшаве Литовский Государственный Оркестр исполнил его «Электрическую поему». По-польски вышла даже книга Малгожаты Яницкой-Слыш „Витаутас Бацевичус и его идеи космической музыки”. (Краков, 2001 ).   
  

       Вот такие дела...

Еще два, такие совсем маленькие:

 

 

 * * *  

в поте  

совести

 

 

  * * *

 

в тихом 

хомуте

 

 Наконец-то удалось мне поместить свои бессмертные творения однократного употребления. Как это сделать, подсказал мне мой френд sulerin . Большое спасибо!
   А вот мои стишки, которые появились в ЖЖ-переписке с mackrotk

Так и не удалось мне поместить сегодня двух маленьких стишков.

Сегодня и вчера что-то ЖЖ работает не так. Кстати, это случается нередко. Чтобы в посте все было написано одним шрифтом, иногда немало намучишься. 
  Однако вчера началось что-то новое. Хотел было поместить пару стишков из ЖЖ-переписки, но это мне не удалось - все становилось одним стихотворением в одну строку.
 Что ж, можно и так, разнообразия ради, но как-то не радует.  

НИЗКОЕ И ВЫСОКОЕ

 

 

Во

 

Вован

идёт

 

 

Вот

 

Вотан

идёт

Славянскую песню я написал в 1999 г. Но поскольку написал еще другое, по-моему, лучшее стихотверение на «балканскую» тему, читал и печатал то, а про это забыл. Вспомнил недавно, слушая в Ютюб югославские песни времен Второй Мировой.

СЛАВЯНСКАЯ ПЕСНЯ

Пятьдесят лет тому назад

Марко убил Радко

Поэтому сейчас Мирко

Должен убить Желько

И насиловать Весну

Иван же

Должен помочь Мирко

Мирко - православный

Недавно спрашивали у меня ЖЖ-юзеры, в каком смысле в Польше употребляется упомянутая мной поговорка „Пора умирать”.

И вот как раз попался мне хороший пример. В субботу на Культуре показывали первую часть эпопеи „Война и мир” Бондарчука по Толстому. Вдруг слышу, разговоривает Пьер с Элен… В польском переводе: „O co chodzi z tym Siergiejem Kuźmiczem, nie kojarzę”.
По-русски это бы звучало как (ну, почти как): „В чем дело с этим Сергеем Кузьмичем, что-то я НЕ ВРУБАЮСЬ”.

Именно тогда люди моего поколения говорят: „Пора умирать”.


А фильм мне ужасно не понравился. Скорее живые картины, чем фильм. Которых по ТВ нет смысла смотреть. А помню, нравился он мне когда-то. Когда мне было 15 лет.

Год тому назад в нашем городе Познани открылась двухнедельная конференция рамочной Конвенции ООН по вопросам изменений климата.
Торговцы и владельцы ресторанов мечтали, конечно, набить мошну, но не тут-то было. Делегаты не гуляли по городу, а вполне серьёзно отнеслись к своей роле – целыми днями слушали выступления, а по вечерам, усталые - сидели в гостинницах и общежитиях.
Поэтому город, помню, был пустоватый, тем более, что всех студентов выслали домой.
Самой интересной идеей были билборды или как там это по-славянски называется. На них – вариации на тему картин эпохи Воздрождения. И неспороста. Именно тогда, мол, человек поставил себя в центре мира. И сейчас это может быть причиной его, мира, гибели. Авторы проекта MEMENTO VULGARI – познаньские художники Эва Ловжил и Кобас Лякса.



Слепцы Брейгеля на студенческом общежитии "Йовита" (название по фильму 60-ых гг.) Но до сих пор все называют его "Аккумуляторы" (от неона). Это кошмарное здание стало покрасивей, когда недалеко построили "Шератон" (здесь не виден). Сразу за "Аккумуляторами" - столовая, которую студенты называли "Бетонная кормушка".




"Венера и Марс" Ботичелли на площади Вольности, главной познанской площади. Висит на здании банка, чуть подальше - классическая Библиотека Рачыньских, а еще дальше - Национальный Музей (галерея).




"Дедушка и внучек" (до чего же симпатично для меня!) Гирляндайо на здании Арсенала. (В 60-ые поставили это современное здание на Старом Рынке).




"Земная и небесная любовь" Тициана на здании Познанской Международной Ярмарки. (20 гг.)




"Буря" Джорджоне на Императорском Замке (начало века), построенном для кайзера Вильгельма в начале 20 в.

В последнее время редко смотрю ТВ, в субботу все же по Культуре посмотрел фильм «Пора умирать» Дороты Кендзежавской (Dorota Kędzierzawska). Просто нет слов. Это великая роль Дануты Шафлярской, всем в Польше известной как героиня первых послевоенных фильмов «Запрещенные песни» и «Клад». Вот она и Ежи Душинский в «Песнях»:





Фильм «Пора умирать» же – снят в 2007. Артистке – 92 года. Вот она:






Отрывок можно смотреть:
http://www.youtube.com/watch?v=ytSgOOu_v2g&feature=related



Название фильма взято из перевода шекспировского Сонета 73. В польском, довольно свободном, переводе Ежи Сито он звучит так: (Осень уже и – пора умирать). Однако это уже стало оборотом речи. Моё поколение все чаще так говорит, наблюдая нынешнюю культурную (и не только) жизнь.

ШЕКСПИР, СОНЕТ LXXIII
That time of year thou mayst in me behold
When yellow leaves, or none, or few, do hang
Upon those boughs which shake against the cold,
Bare ruined choirs, where late the sweet birds sang.
In me thou see'st the twilight of such day
As after sunset fadeth in the west;
Which by and by black night doth take away,
Death's second self, that seals up all in rest.
In me thou see'st the glowing of such fire,
That on the ashes of his youth doth lie,
As the death-bed, whereon it must expire,
Consum'd with that which it was nourish'd by.
This thou perceiv'st, which makes thy love more strong,
To love that well, which thou must leave ere long.


Oto już jesień i pora umierać;
pożółkłe liście wiatr strąca i miecie,
drżące gałęzie do naga obdziera
– chór, gdzie sto ptaków modliło się w lecie.
ja jestem zmierzchem dnia, który się skłania
ku zachodowi i w ciemności brodzi;
noc siostra śmierci, oczy mi przysłania
i wkrótce z całym światem mnie pogodzi.
żar we mnie drzemie, lecz żar jaki bywa
gdy młodość już się oblecze popiołem;
jako na łożu śmierci dogorywam,
strawiony przez to, co sam od niej wziąłem.
a skoro kochasz, choć prawdę dostrzegniesz,
kochasz tym mocniej, im rychlej odbiegniesz.

Пер. на польский – Е.Сито

То время года видишь ты во мне,
Когда один-другой багряный лист
От холода трепещет в вышине —
На хорах, где умолк веселый свист.

Во мне ты видишь тот вечерний час,
Когда поблек на западе закат
И купол неба, отнятый у нас,
Подобьем смерти — сумраком объят.

Во мне ты видишь блеск того огня
Который гаснет в пепле прошлых дней,
И то, что жизнью было для меня,
Могилою становится моей.

Ты видишь всё. Но близостью конца
Теснее наши связаны сердца!

Пер. С.Я. Маршака

В новейшем, 11 номере "Новой Польши" Лешек Шаруга (ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ ) пишет об отзывах польской периодики на книгу Гроссмана. В том числе - о моей статье в "Пшеглёнде Политычном":

А вот что именно он пишет:

Поразительно, сколь живо было встречено польское издание романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» в переводе Ежи Чеха. Последний номер гданьского ежеквартального журнала «Пшеглёнд политичный» (№ 95/2009) посвятил блок материалов как самому изданию, так и истории книги и, конечно, личности автора. Переводчик романа в очерке «Репортаж из Атлантиды» написал:

«Переводя „Жизнь и судьбу”, я волновался, примет ли наш читатель этот почти девятисотстраничный роман, созданный пятьдесят лет назад и описывающий еще более ранние события, да вдобавок в другой стране, тоталитарной в такой степени, о которой мы в Польше имеем слабое понятие. Это уже, наверное, Атлантида в квадрате».

Автор очерка подробно рассказывает о жизненном и писательском пути Гроссмана, а в конце — и о судьбе «Жизни и судьбы»:

«Хотя роман „Правое дело” вышел по-польски в 1957 г., из общедоступных справочников и учебников о нем мало что можно узнать, за исключением того, что он составляет дилогию с „Жизнью и судьбой” и подвергся после публикации резкой критике. Последнее ничего не доказывает — критика могла обрушиться на любого; даже Александр Фадеев, главный литературный чиновник, должен был свою „Молодую гвардию” срочно переработать, когда ему указали, что „недостаточно раскрыта руководящая роль партии”. Может создаться впечатление, что произведение не выходит за границы, обозначенные временем его создания, что это одна из многих книг „на тему войны”. Однако такое суждение будет несправедливым. Конечно, первая книга, в сравнении со второй, проигрывает; но если перечитать ее заново после „Жизни и судьбы”, мы без труда обнаружим главные достоинства прозы Гроссмана. В полном варианте „Сталинграда” (так первоначально должен был называться роман) содержатся явные аллюзии на репрессии 30-х годов. Но и прошедшая сквозь цензуру редакция производит впечатление. Конечно, в то время существовали „разнарядки” и „установки”, которые не могли не попасть в книгу, — но она отличается от других, а читателей привлекла как раз тем, что разгневало ортодоксальных критиков. Те требовали социалистического реализма, а получили реализм. Цель автора была ясная, толстовская: показать историю одной семьи на фоне войны. Но даже сам выбор интеллигентской семьи Шапошниковых не отвечал постулатам пролетарской доктрины, хотя этот выбор легко объяснить. Гроссман всегда писал только о том, что хорошо знал. Действие его первого выдающегося произведения [рассказа „В городе Бердичеве”] разворачивается в его родном городе, в повести „Глюкауф” он описал хорошо ему известную шахту, в новелле „Цейлонский графит” — карандашную фабрику, в романе „Степан Кольчугин” — Донбасс, который хорошо знал и сам, и по рассказам отца. Он всегда заботился о подлинности реалий, что не могли не признать даже его противники. В романе ему была нужна хорошо известная среда и герои, которым он мог бы доверить собственные рассуждения; рабочий-сталевар, разговаривающий о квантовой физике, едва ли мог быть достоверен. А физика была нужна для запланированных суждений об эпохе масс. Alter ego писателя стал поэтому профессор Виктор Штурм; Ольга Гроссман была прототипом Людмилы Шапошниковой».

Далее Ежи Чех пишет:

«Десятилетняя работа над романом привела к такой переоценке ценностей, на которую до Гроссмана не отважился не один из живших в СССР писателей. Поэтому даже можно усомниться, насколько роман продолжает „Правое дело”. В отношении действия и персонажей — продолжает: в последней главе первой части комиссар Крымов переправляется в Сталинград, и там мы его встречаем во второй части, как сразу узнаём и дальнейшую судьбу большевика Мостовского. Однако в чем-то меняется художественный метод. Первая часть со своей неторопливой повествовательностью, конечно, раскрывается как новая „Война и мир”, а вторая апеллирует к Толстому уже своим названием. Но это ошибочная ассоциация. Толстовский здесь лишь размах — широта панорамы, число действующих лиц. Более точным было бы проследить журналистские корни — ведь литературное формирование Гроссмана пришлось на эру расцвета репортажа. Впрочем, „Жизнь и судьба” выходит по-польски без первой части, но ее можно читать и так, это даже придает книге своеобразную красоту и создает впечатление писательского приема. (...) Происходит радикальное изменение повествовательности, и автор уже иначе видит смысл сталинградского перелома. (...) Гроссман разделяет гордость граждан СССР победой, но показывает ее двусмысленность. Победу одержало не тоталитарное государство, а народ — но для кого? Разве не для государства, чтобы оно могло снова подавлять свободу? Это окруженным и замерзающим немцам „звездное небо” напоминает в конце концов о морали. Порабощенные гитлеризмом, они начинают постепенно возвращаться к человечности. А у победителей государство заберет ту крупицу свободы, которую было вынуждено дать, взамен подсунув им шовинизм. Главы романа, посвященные немцам, казалось бы, должны противоречить нежеланию автора писать о том, чего он не знает доподлинно. Но эти главы — только зеркало, поставленное перед соотечественниками».

http://www.novpol.ru/index.php?id=1237

В связи с вопросом: "Как лиса залезла на стекляную крышу Университетской Библиотеки в Варшаве?"
я решил вывесить несколько фотографий библиотеки и таким образом немного объяснить ситуацию.
Здание (точнее: два здания) Университетской Библиотеки открыли в 1999 г. Архитекторы - Марек Будзинский и Збигнев Бадовский. Сам я там был только раз, с докладом. Кстати, не очень удачным.
Итак - вот где "лис ученый ходит кругом".













Возможно, что она лезла по веткам дикого винограда.
Вообще на крыше там настоящий сад. И рядом - тоже.

Сегодня в Нью Йорке, на 72 году жизни, умер Вагрич Бахчанян. Пусть будет ему земля пухом.

Почти ни дня без смерти кого-нибудь важного для меня.
Что-то ходит она за мной, особенно в последний год.

Такое сегодня написалось:

    НА НЫНЕШНЕМ

 

Джизасе

Сыне Дейвидов

Помилуй нас